Главная страница ИД «Первого сентября»Главная страница газеты «Первое сентября»Содержание №36/2003

Вторая тетрадь. Школьное дело

ДЕТСКОЕ ЧТЕНИЕ 
 

Владимир ШУХМИН

Тайна куклы Суок

За кулисами “Трех толстяков” Юрия Олеши

К неграм в отечестве всегда было сложное отношение. Не расизм даже стихийный, как сейчас, а настороженность. С одной стороны, «эфиопы видом черные» (Некрасов) глубоко тревожили религиозное подсознание Руси. Несколько смикшировал эту предвзятость великий потомок Ибрагима Петровича Ганнибала – православный, кстати (за вычетом «Гаврилиады», «Балды» и некоторых других конфессионально-творческих промахов), и не ревнивый, а доверчивый.
С другой – еще в XIX веке все дружно обрыдались над Бичер-Стоу, а затем уж и маринист Станюкович (известен старый фильм «Максимка») вслед за Жюль Верном и Марк Твеном смело проложил лоцию для советской любви к коренному населению Африки.
Станюкович, понятно, был передвижник-демократ, но вот у не меньшего либерала А.Белого в трилогии «Москва» символическая «толпа негритосов» – дьявольская споспешественница кровосмесительной оргии. Ну, Белый, положим, был человек старорежимный, а вот на зорьке 1920-х смуглые люди в русской литературе становились уже не полпредами сатаны, а, напротив, показательно-хорошими. Пейоративного «негра-демона» в коллективном советском сознании стал потихоньку теснить государственно одобренный миф о солидарном рабоче-крестьянском дяде Томе из пресловутой хижины.
Одновременно с тем как Белый писал политнекорректности о черных, начинающий Ю.К.Олеша в 1923-м созидал роман «Три толстяка».
Книга числится у нас по ведомству детской литературы. Это не то чтобы ошибка, но некоторая неточность. Сам Юрий Карлович в предисловии к инсценировке для МХАТа (1930-е) объяснял, что роман был данью детской любви к Гауфу, Гофману, Андерсену (никогда, отметим, не писавшим эксклюзивно для детей). Романтики, по большей части остававшиеся детьми до ранней своей смерти, реальных детей, как правило, не имели и даже избегали. Вообще механизм возникновения собственно детской литературы еще толком не изучен – хотя филологи трудятся. Вот почему, например, не проник в русские хрестоматии для детского чтения старый добрый Диккенс? Загадка. Но это факультативные отвлечения, мы – о «Толстяках».
Импульс к созданию романа – трагическая любовь Олеши к С.Г.Суок (ушедшей к В.Нарбуту, а после ареста и расстрела последнего – к В.Шкловскому). Чтобы закамуфлировать слишком прозрачную для узкого семейного и дружеского круга «тайну куклы Суок», Олеша написал поверх фрейдовских барьеров «революционную сказку», где аукнулись еще и детские впечатления от «93-го года» Гюго.
Проницательнее всех оценил роман, опубликованный спустя четыре года после его создания и уже после публикации более поздней «Зависти» (опубликовал «Толстяков», кстати, В.Нарбут (!) в своей «Земле и Фабрике»), О.Э.Мандельштам: «Если бы «Толстяки» Олеши были переводной книгой – то всякий внимательный читатель сказал бы: как странно, что я до сих пор не знал этого замечательного иностранного автора. Наверное, у себя на родине он считается классиком, спасибо, что его хоть поздно, да перевели… Между тем «Толстяками» уже зачитываются и будут зачитываться и дети, и взрослые. Это хрустально-прозрачная проза, насквозь пронизанная огнем революции, книга европейского масштаба».
Создатель «Четвертой прозы» угадал с «европейским масштабом» и особо с «огнем». Сомнения только насчет «хрустальности-прозрачности». Как всякое символистское произведение, «Три толстяка» далеко не прозрачны. Спустя вечность в «Дневниках» (вышли в 1960-х в сокращении под названием «Ни дня без строчки» с предисловием третьего мужа «куклы Суок» – «третьего толстяка» – В.Б.Шкловского) Олеша приоткрыл и другие источники происхождения «революционной сказки», назвав имена австрийских мистиков Густава Майринка и Лео Перуца.
«Толстяки» – книга прежде всего мистическая. Кукла – двойник живой циркачки Суок как явный перифраз майринковского Голема, первого в мировой литературе человека-робота, – это «тайна» на поверхности. Подлинная мистика начинается за пределами «псевдоготического» романа Олеши.
Одновременно с работой Олеши над «Завистью» («Толстяки», отвергнутые всеми редакциями, уже три года лежат в столе) экспрессионист и черный неоромантик Густав Майринк пишет роман «Ангел Западного окна»: он увидит свет в 1927 г., за год до триумфальной публикации «Толстяков». Если Олеша транспонировал ситуации 1905-го (первые главы романа – поражение повстанцев) и 1917-го (окончательная победа пролетариата) в некую окологриновскую всеобщелитературную романтическую страну (оружейника-предводителя зовут как волшебника из шекспировской «Бури», доктора-волшебника – почти что Гварнери, канатоходца, явно позаимствованного у Ницше из «Заратустры», – именем римского поэта Тибулла, капитан Бонавентура то ли носит фамилию знаменитого кардинала, то ли использует псевдоним Шеллинга, создавшего мистические «Ночные бдения», – последнее вернее), то Майринк, напротив, устремляется Drang nach Osten. В «Ангеле Западного окна» действие развивается одновременно в Берлине 1920-х и в елизаветинской Англии. Великая блудница в Берлине оказывается кавказской княжной, ее сателлит – русский эмигрант, явно списанный у Достоевского (и фамилия подобающая – Липутин), а ее «черный» (т. е. рыжий) адепт в шекспировские времена (ветерок от «Бури») – разбойник, глава «рэвенхэдов» («вороньих голов») – Бартлет Грин. Грин, продавший душу дьяволу (дьяволице), пугающе похож на «толстяковского» бунтаря – оружейника Просперо: «У него рыжие волосы. Можно подумать, что его голова объята пламенем».
Революционеры у Олеши вышли натуральными демонами. Просперо, выпущенный из клетки с леопардом (та же цветовая мистерия огня), устраивает огненную феерию в зверинце (любимый образ Олеши и Мандельштама), громит кондитерскую (конец сладкой жизни Толстяков), после чего скрывается в преисподнюю (люк на кухне). Тибул, в свою очередь, организует локальный конец света на площади Звезды (привет Парижу-1789) – гасит гигантский фонарь, а потом, как и полагается бесу средней руки («…как арлекина из огня ты вызвал наконец меня»), является из камина местному алхимику-фаусту доктору Г. Арнери.
Доктор скрывает облик фигляра-революционера – согласно тогдашней мифотворческой разнарядке о симпатиях трудовой интеллигенции к событиям 1905-го и 1917-го, но странным образом – не скрыв, а выявив его демоническую сущность: он красит Тибула в негра. Поутру тетушка Ганимед (еще один культурный реверанс Олеши: мальчик Ганимед обслуживал олимпийских богов) кормит «негра» яичницей.
Желток и деготь сливаются.
В воспоминаниях и рассказе Олеши о цирке его детства канатоходец в черно-желтом трико арлекина прямо назван образом демоническим. А стоит напомнить, что арлекины до своей популярности в комедиа дель арте, возрожденной в импрессионизме и русском Серебряном веке (арлекина в русском символизме играл, как известно, именно А.Белый), изначально входили в средневековую свиту сатаны, где и темнокожим выходцам с Африканского континента тоже было уготовано почетное место…
«Огонь революции» богато аранжирован в «сказке» Олеши черно-желтой гаммой: Тибул на проволоке похож на осу, на тех же насекомых похожи тигры в зверинце, в черно-желтом ходят и гвардейцы толстяков.
Устриц, гвардейцев и черно-желтой столицы империи, как и черносотенного стяга, боялся Мандельштам. У него желток с дегтем, как и архетипический огонь, – образы амбивалентные: то это «радость Иудеи», то цвет агрессивной монархии.
Круги смыкаются. Сказка оказывается мрачной мистикой. Олеша не мог читать «Ангела Западного окна», Майринк – «Трех толстяков». Просто по Европе еще с 1848-го бродил известный призрак.

Из книги «Философия общего детства» (отрывок из главы «Маша и Толстяки»)


Ваше мнение

Мы будем благодарны, если Вы найдете время высказать свое мнение о данной статье, свое впечатление от нее. Спасибо.

"Первое сентября"