Главная страница ИД «Первого сентября»Главная страница газеты «Первое сентября»Содержание №76/2001

Четвертая тетрадь. Идеи. Судьбы. Времена

СОПРИКОСНОВЕНИЕ СУДЕБ

Дмитрий ШЕВАРОВ

Ожидание парохода

Вот и навигация закончилась, первый снег летит на темную реку, а старик все не уходит с причала

Разговоры на причале были осенние. Про картошку. Про школу. Про клюкву.
И грустно пахло в оборванных кустах малины. Воздух вечерний был горьковатый, сырой.
Я собрался в Кострому за обратным билетом на поезд, ждал “Метеора”. И старик, мне казалось, ждал “Метеора”. Правда, нетерпения ему не хватало, поглядывания на часы, но так ведь на то и старик. Он сидел, держа на коленях коричневую, бывшую, похоже, когда-то женской, коленкоровую сумку. Фетровая шляпа, выгоревшая, но сохранившая форму, и светлый пиджак придавали ему легкомысленный, если не пижонский, для сельской местности вид. В лице его была та приветливость и готовность что-то подсказать, посоветовать, помочь, которая нынче столь редка, что кажется признаком блаженности или опасной чудаковатости.
Все сроки прихода «Метеора» вышли. Очевидно, сломался. Следующий – в шесть утра. Люди, потолкавшись еще у расписания и поворчав на речной флот, потянулись по деревянной лестнице наверх, домой.
Старик остался сидеть на скамейке. Быстро темнело. Мне показалось, что ему некуда идти, и, помедлив у лестницы, я спросил: “А вы?..”
– Да-да, – отозвался он, бодро встал, встряхнул сумку и подошел ко мне, делая широкие, но не очень уверенные шаги.
– Николай Николаевич Митрофанов, – представился он и протянул мне руку.
Так мы познакомились.
С тех пор в конце осени, когда по каналу уходят в затон теплоходы, я всегда вспоминаю Николая Николаевича. Вспоминаются его слова, все, о чем он рассказывал мне...

* * *

Не помню, сколько лет мне было тогда, но вот помню, как сон. Отца перевели с одного парохода на другой. Может, там капитан заболел или что-то еще случилось, но произошло это среди навигации. Никогда не говорили “лето”, всегда – “навигация”. И вот, помню, матрос меня на руках переносит с одного парохода на другой. А на чужом пароходе страшно. Я вцепился в матроса, вот заплачу… Но тут папа меня забирает у матроса. Папа был невысокого роста, худенький. Сердцем слабый. Я так похож на него и характером, и лицом.
Отец до революции служил у Марии Капитоновны Кашиной. У нас в доме так и бытовало: “Марья Капитонна, Марья Капитонна…”

* * *

Жили мы в селе Кадницы, это пятьдесят пять километров вниз по Волге от Нижнего. Луга километра полтора, потом река Кудьма течет. Вот там брод и село. Внизу – дома, на большой горе – лес. Из окна Волгу видно…
Пристань была, там местные приставали. Астраханским то ли мелко было, то ли пристань мала, но не приставали. И отец не приставал. Чтобы передать нам продукты, он высвистывал лодку. Определенные свистки выделывал.
Пароход давал тихий ход, лодка причаливала к корме, и оттуда хоп – мешок пшена, хоп – мешок гречи, бочоночек какой-нибудь рыбы. И вот везут все это к берегу, а там лошадь ждет с телегой.
И вот за лето столько навозят, что зимой отец покупал только мясо на деревенском базаре.
Остальное все было в погребе, в подполе, на чердаке. В сенях был чулан продуктовый.

* * *

Зимой пять месяцев не работали. Отец не пил, не курил, но много играл в преферанс. Никто не выигрывал, не проигрывал, просто убивали время. И было так: “Сегодня у меня играем…”, “Извольте тогда завтра к нам…”
Собиралась компания – капитаны, штурвальные, иногда и матросы. Отец играл, а я, маленький, сидел у него на коленях и смотрел. Фишки были, косточки такие – круглые, квадратные, разного цвета – видно, цена им была разная. Сиреневые, красные, белые…
Я иногда спрашивал, почему он пошел с этой карты, а не с другой. Когда я стал все это дотошно узнавать, отец меня прогнал: “Того гляди еще научишься…” Боялся, что я буду картежник.

* * *

Когда переехали в Нижний, то жили в центре и Волги из окон уже не было видно. Но там было слышно гудки. Папа отходил первого числа. Пассажирский шел до Астрахани и обратно семнадцать дней. Значит, семнадцатого числа мы все ждем. В этот день открытым держим окошко или форточку. И вот вдруг: “Ты слышишь – папа, да?..” Мы не говорим “Феликс Дзержинский” или “Мартын Лядов”, говорим “папа”.
Пока сестры и мама собираются, я спускаюсь через овраг, быстро, я шустрый. На пристани еще мостки не успели подать, а я уже тут как тут. Папа с верхней палубы мне машет, я прошныриваю в каюту, а там – арбузы, виноград…
Отец сегодня пришел, а на другой день уходит. Только одну ночь дома.

* * *

Отец каждое лето брал нас в один из рейсов на пароход: маму, сестру, брата и меня. Там ресторан прекрасный: повара в колпаках, скатерти хрустящие, блеск… Мать нам еще какие-то лепешки, коржики сама пекла, варенье варила. На пристанях – рыба, яблоки. Если это Чебоксары – то масло, яйца…
А степи! Там другие запахи, другие травы… Я тянул носом незнакомый воздух, а отец смеялся: “Что, калмыком пахнет?..”
Было время, мы жили на торговом пароходе, и я целые дни катал обруч по палубе – такой с палочкой. Мне волю давали. Отец предупреждал: “Только в машину – не ходить!” То есть в машинное отделение. А так – везде.
На каждой пристани – купался. Я знал везде какое дно. Вот в Плесе дно каменистое, а в Арзамасе – ил, нога вязнет.
Отец любил Саратов. Там публика была какая-то интеллигентная. В Нижнем-то у нас грубоватый народ. Ну, сейчас везде грубоватый. А тогда плывем, и отец иногда говорит мне тихо: “Николай, обрати внимание, это ленинградская публика, а вон – московская…” Его симпатии были, конечно, на стороне ленинградской. Разница была большая и по манерам, и по разговору. Теперь нет той публики. Ленинградцы-то все на Пискаревском. А до того сколько их по лагерям сгинуло…
Раз отец показал на другой пароход: “Вот посмотри, будешь вспоминать – это Качалов едет…” Может быть, тогда я и стал мечтать о театре. Любил бегать на концерты в салон первого класса, там пианино было всегда открыто…

* * *

Школу я окончил в Нижнем. Мне было семнадцать лет, но чего-то я развивался с опозданием. Уехал в Кадницы, на родину, и там бил баклуши буквально. Долговязый был, на голову отца выше. Отец, конечно, болел душой. Хотел, чтобы я высшее образование получил. Какое угодно, но в вузы принимали в первую очередь детей рабочих, колхозников, а детей служащих – в сторонку. Зимой отец сунул меня в речной политехникум имени Зайцева, на приемно-механическое отделение береговой службы. Это, значит, механик в затонах.
Год проучился. На практике мне было трудно. Надо было железку обработать зубилом, так я бил не по зубилу, а по рукам.
Увлекся самодеятельностью. А тут – набор в драмтеатр, в помсостав. Статисты им были нужны для массовых сцен. Отцу все это не нравилось, но я уже ошалел от сцены. Зарплата была у меня тридцать девять рублей. Жил плохо, книжки продавал, питался в столовых. Подрабатывал в колхозном театре. Когда открылось театральное училище, я туда свободно прошел. Учился у народного артиста Левкоева.
Когда мы приезжали в деревню, на нас смотрели, как на слонов. Ставили чеховские водевили. Или Островского – “Правда хорошо, а счастье лучше”.

* * *

В тридцать седьмом у отца авария случилась. Посадили его на три месяца, потом выпустили, он мог вернуться на пароход, но сам не пошел. Стал начальником пятого причала в Горьком. Потом его перевели на огромную самоходку “Якутия”. В тот момент как раз погрузка шла. Начинали при старом капитане, а заканчивал отец. И тут случился прогиб судна. Подвели вредительство. Пятьдесят восьмая статья, пункт восьмой. Десять лет грозило. Но разобрались, выпустили в конце сорокового года. Он сказал маме: “Пожалуй, в следующую навигацию работать не пойду…” Умер в январе сорок первого. Ничем не болел, а умер. От тоски, мне кажется. Не мог без парохода жить.

* * *

Каждое лето я приезжаю в Плес. Когда-то здесь была большая пристань. Там до сих пор сваи у берега торчат, где она была. Двухэтажная настоящая пристань. Ее из-за денег продали куда-то в Чебоксары.
Пароходов было много, и там, на пристани, я всегда встречал их. И провожал. Провожал и встречал. И мне все время казалось: вот-вот сейчас покажется папа.
Начальник пристани заметил, что я все время прихожу, как-то говорит: “Я вижу, вам здесь очень нравится… Но одного вам не хватает”.
– Чего? – удивился я.
– Вам бы жить на пристани.
– Да, точно, – говорю, – я хотел бы жить на пристани. Но жизнь прошла.


Ваше мнение

Мы будем благодарны, если Вы найдете время высказать свое мнение о данной статье, свое впечатление от нее. Спасибо.

"Первое сентября"